КИС-КИС, МЯУ-МЯУ!..

(Псевдоисторический любовный роман)

Часть первая. Начало начал.

Глава третья. … когда её никто не ждёт.

Никто не учил его снимать висельников. Поэтому обхватив торс трупа, Шушун на мгновение остановился в таком положении: а вдруг голова самоубийцы после рывка отделится от туловища? Насколько там крепка шея, чтобы выдержать …

Н-да! С головой надо быть поосторожней …

Но к удивлению Шушуна веревка почти не держалась, она легко подалась и соскочила со шпингалета. Эффект был неожиданным: он завалился вместе с трупом вобнимку на цемент, пребольно ударив коленку левой ноги. Он всмотрелся в шпингалет: краска на нем не была повреждена ни капельки, и он под рукой Шушуна свободно ходил туда-сюда. Нет, труп здесь не висел, это была бутафория чистейшей воды. Он всего лишь цеплялся одним концом веревки за рукоятку с шишечкой. Во всем происходящем Шушун почувствовал какую-то театральность, игривость всенародного праздника — столетия со дня рождения основателя Коммунитеческой партии Великой Империи Зла (Добра и Света) Пистенина. Кажется, 1970 год!

… совершенно невыспавшись, Шушун шел на работу в легких утренних сумерках, трепеща от одной мысли, что вчера и орнитологического дневника как следует не заполнил (гора наблюдений за крысами и тараканами за последний день осталась вне рамок большой амбарной—складской? – книжки ) с тяжелым чувством тревоги ожидал я встречи с главным редактором

… в воротах одного из заборов вдруг открылась, заскрипев на ржавых петлях, калитка.

— Эй, прохожий! — вдруг закричала властным голосом женщина, появившаяся из нее. И хотя мог вполне опоздать на работу в редакцию, но какая-то неведомая сила заставила свернуть меня с моего ежедневного пути, и я послушно подхожу к ней. Вижу большие цвета буряка щеки и рыжие усики под длинным тонким носом. «Помоги мне помои мои смыть» — шепчет она, и усы её шевелятся как у таракана; наверное, это очень сексуально и я не в силах ей отказать, хотя думаю, что она—гермафродит и у меня с ней ничего не получится. За воротами, гостеприимно распахнувшимися настежь, её пузатый брат седой как лунь показывает мне на какой-то длинный мешок, который висит снаружи на одном из темных окон.

Его надо снять, потому что из-за него не проходит воздух в комнату, и дети задыхаются. Они не смогут выучить уроки, а им надо собираться в школу …

Зачем вы меня обманываете? — вспыхнул Шушун.— в доме три окна, и пусть они перейдут в другую комнату …

Помочь смыть помои нетрудно, трудно жить не по лжи. Всю мою жизнь окружающие используют мою доброту. Я слабохарактерный, интеллигентный, а все окружающие привыкли воспринимать это как слабость; но они глубоко—ох, как глубоко ошибаются, на самом деле я далеко не слаб.

— Нет, — говорю я—этот мешок слишком велик для меня, почему бы вам самим не попробовать снять его. Позовите на помощь более сильного человека, я всего лишь корреспондент отдела строительства и железнодорожного транспорта …

Что-то лязгнуло за моей спиной? И мой затылок обдало ветром. И хотя на затылке у меня нет глаз, но я вижу что это закрываются за мной ворота, щелкает щеколда на калитке и со скрежетом проворачивается ключ в огромном амбарном замке.

Это серьёзно меняет ситуацию.

А почему бы мне и не помочь им? Чем больше я буду с ними препираться, тем позже я попаду к себе на работу, и Дубовый может заставить меня написать объяснительную за опоздание

Дяденька, он сказал, что только вы сможете его снять оттудова, = маленькая худенькая девочка в одной ночной рубашонке протягивает мне красное полотенце—Только вы и больше никто другой

И ты Брут! — восклицаю я и грожу пальцем маленькой обманщице: — С каких это пор мешки набитые дерьмом научились разговаривать по-человечески с советским народом – новой исторической общностью людей?! Или это очередная сказка на ночь из телепрограммы «Спокойной ночки, Малышка!»?

Стоявшие за моей спиной, а также справа и слева, люди неодобрительно зашумели. Наверное, это квартиранты из правой и левой комнат этого дома, а может быть и жители соседних домов, пришедшие с улицы посмотреть, что здесь произошло. Кое-кто, наверное, читает мои статьи в газете, и сейчас просто они еще не знают кто я. Мне становится неудобно, и я поварчиваюся к мешку, от которого явственно несет мочой и фекалиями, и вдруг замечаю свою ошибку: это мужчина, который повесился. Видимо, в утренних сумерках я принял его за мешок. Непростительная ошибка! В смущении я опускаю голову и вижу, что полотенце данное мне девочкой всё в свежей крови—я делаю шаг к висельнику, еще один, и вот я рядом с ним …

Кому нужен ваш репортаж, товарищ Шушун? — в минуты гнева Дубовый всегда переходил на «вы» — Репортаж, он тогда настоящий репортаж, когда он появляется вместе с репортируемым событием. А через два дня после, это — дохлятина, это уже холодный труп, который вы пытаетесь повесить на первой полосе моей газеты, товарищ Шушун, на этот раз я вам прощаю, но давайте договоримся на будущее — приносите мне живых людей в своих репортажах, а не мертвецов, товарищ Шушун … При этом черты лица Дубового все больше и больше деревенели, вот уже и неровные концентрические окружности от сучка прорисовались на одной из его щек, а нос все более превращался в обломок ветки … Он расплывался в тумане наполнившем лес, а уши начали напоминать пальмовые листья … в полутемной комнате—стол, на нем какая-то молодая женщина вытянулась вся в белом, вокруг горят зажженые свечи, бабы в темных платках выстроились у стеночки. Только переступив через порог полутемной комнаты Шушун почувствовал острый дымный запашок смерти, он более всего напоминал запах серы ,. Как бы предуказывая результат еще не свершившегося Божиего суда.

Пойди, попрощайся, толкнула его в спину одна из женщин.—она же тебя любила при жизни …

Сделав два или три неуверенных шага я приблизился к изголовью. На меня смотрело моё лицо с открытыми глазами. Наверное, ей вместо лица положили овальное зеркало, понимаю я, и теперь каждый кто подходит — свое отражение …

Смерть, как впрочем, и любовь—приходят тогда, когда их никто не –з-з джейт-з-з

—глос Дубового становится все более и более металилчески, так что конец его слов я скорее угадываю, так как они совпадаются с тексомто широкоизвестной песни, меоаталлический звон переполняте весь мой организм, и я начинаю понимать что это трезовнит будильник, вот уже моя рука поятнулась к нему, не найдя кнопки опрокниула жестяной корпус, звон разбитого стекла, он продолжает звенеть даже оказавишсь на полу

Шушун окончательно проснулся, и его мозг под впечатлением сна принялся анализировать кошмар, из которого он только что выбрался. Итак, похороны собственной персоной, — это раз! Черт! Нет, будильник не разбился. Вот он целый и невредимый! С каким удовольствием он смотрит на меня. Нет, что ни говори, но утренний будильник – это самый большой и страшный садист на свете! Это самый безжалостный палач во всём мире!! Какой диковинный кошмар!! Чтобы он мог значить?

Х* Х* Х*

(26.11.1989 Мечтательство – это свойство немецкой души; русскому человеку оно не вполне пристало. Однако ХХ век судя по всему всё переменил, возник советский человек – новая историческая общность людей, тружеников, победителей, патриотов и проч. Лучшие из советских людей являются членистоногими, то есть членами КПСС – которая стала умом, честью и совестью всех времён и народов, начиная от первобытно-общинного строя и завершаясь грядущим коммунистическим обществом, которое воцарится на всей планете Земля в совсем недалёком будущем…)

Войдя в кабинет отдела писем, Шушун поморщился. У него возникло ощущение, что он вошёл в табакерку – Тереза курила как бронепоезд на запасном пути, а может быть и как два паровоза вместе взятых. Ваня Пупырышкин деликатничал как диалектическая колбаса, то есть выходил через типографию во двор (разумеется, если была хорошая погода!).

Поэтому первым делом наш герой отворил окно нараспашку… В общем, расцвела сирень в моём садочку… Окна редакции были с уникальным видом на городской парк культуры и отдыха. Сугубая его культурность, — сего очага зелёных насаждений заключалась в том, что водку и все остальные спиртоносно-смертоносные напитки распивались на окультуренных скамейках, а не по-дикарски на земле, а стеклянная тара очень цивилизованно сбрасывалась рядом с перевёрнутыми бомжами урнами. Блевать тоже ходили культурно, по-европейски, в рядом расположенные кусты, где одновременно справляли все свои обезьяньи потребности вплоть до сексуальных…

Шушун радостно вдохнул повеявший из окна свежий воздух и улыбнулся. Несмотря на поганый сон про висельника, сегодня предстоял творческий день: Тереза была на августовском педсовете, а Ваня Пупырышкин (псевдоним Юра Туманов? Интересно, какой псевдоним был у Гены? Первомайский, что ли…) уехал спозаранку в самый дальний сельский Дом культуры… И провести свой творческий день наш герой собирался работая не на осточертевший орган партийной печати, а на самого себя…

, конечно, мог в любое мгновение зайти Дубовый и дико наморщинив свой низкий лоб питекантропа осведомиться:

— Та-а-ак, коллега! Над чем работаем?

Надлежало вскочить во фрунт, вытянуться и чётко, строевым шагом отрапортовать тему, организацию, сроки подачи написанного материала в ответственный секретариат…

— .-.=.-. —

Однако под этой толстой и большой красной тетрадью формата А4, находилась другая – тоненькая, школьная, ученическая… И вот в этой тоненькой было написано вот что:

 

СКИТАНИЯ ОДИНОКОЙ ДУШИ (в поисках счастья на несчастной земле)

Глава первая. Мумуар непризнанного русского мумориста.

Тёмный и печальный, я иду домой.

Между тем часы бьют осень. Восемь? Нет, вы не ошиблись – осень. Большая минутная стрелка показывает на пасмурное небо, на тучи, наглухо закрывающие солнце, а маленькая часовая – на опавшие листья. Они пожухли, побурели и спаялись в один естественный ковёр, сотканный самой природой и проложенных пунктиром такими ковровыми дорожками по бокам улиц, многоэтажных домов, пешеходных дорожек и детских танцплощадок. Не дождавшись морозов со снегом, опавшее (слово Василия Розанова) начинает разлагаться и гнить… Но пока по своему уникальному разноцветью поверхность напоминают палитру безумного художника, выдавившего из всех своих тюбиков все краски подряд.

И хотя мне спешить некуда, потому что дома – я в этом точно уверен! – мои мысли будут точно такие же пасмурные, как и на улице, — всё равно я тороплюсь.

Скоро какой-нибудь рьяный циклон с Чёрного моря принесёт холодный дождь. А может быть даже ливень, в ходе которого деревья устроят спиритизм и за какой-нибудь часок с небольшим сбросят с себя всю ещё державшуюся на честном слове листву, оставив только свой чёрный и кривой скелет из сучьев голых… Что и говорить, везде – сплошная порнография! — .-.=.-. — Особенно эти куры… Так беззащитно запечатанные в пластик…

Нет, я не голоден. Просто я возвращаюсь с работы. Выжатый лимон, наверное, чувствует себя лучше, чем я после рабочего дня длительностью в восемь часов двенадцать минут плюс 45 минут на обед. Лимон всё-таки перед последним употреблением посыпают сахаром. Я же никогда не смогу узнать, как чувствует себя лимон, посыпанный сахаром. Потому что смерть скорее всего будет внезапной. Но я снимаю кружку и на чайном блюдце вижу рыжие листья. Даже на блюдце – осень! Что же тогда говорить о моей душе?

Впрочем, что времена? Что нравы? – во мне они постоянно путаются. И в осень вторгается лето, а летом – холодно как зимой. Я продрог. Я никак не могу согреться. И ещё я дрожу. И дрожи этой нет конца. Когда наши надевают чёрные не-наши очки и нагими жарятся на пляже, я всё равно дрожу… Наверное, это всё-таки не от холода… И морозы тут не при чём… Тем более даже зимой на моей несчастной земле столбик термометра редко опускается ниже нуля…

Нет, я дрожу от страха. Скорее всего.

Если вы – в душе поэт и Обломов, а вокруг глухая стена непризнания, а то и неприязни, и живёте в не только убитой богом, но и начальством забытой периферии, и вдобавок львиную часть времени- кладбище безвозвратно потерянных часов и задушенного внутри вдохновения, — вынуждены жертвовать службе в некоем Учреждении за железобетонном забором, поверх которого натянута витой парой колючая проволока, то никакая смена времён года не способна тут изменить ничего – даже ни на йоту!

Да, нет, не тюрьма… и даже не сизо, ни Боже мой! Просто почтовый ящик. Но всё равно теряется не только время, теряется всё.

Что наша жизнь? Для чего я живу?

От этих вопросов, от всех своих мыслей я устаю даже больше, чем от работы, на которой почти ничего не делаю… — вы меня правильно поняли: устаю так, как, наверное, не уставал бы, если бы ворочал тяжеленные каменюки. Самая тяжёлая работа – безделье, говорят. Нет, это неправда! Самая тяжёлая работа – это притворяться, что ты работаешь… Это когда эхом революционного, боевого и трудового энтузиазма становится – глубоко плевать!..

  • Мать! Мать? Мать…

А ведь это ужасно! Ужасно..

Глава вторая. Сквозь социалистический строй.

Я не знаю, что ждёт меня дома. Может быть, и не стоило бы спешить. Сильно так торопиться. Может быть, меня дома ждёт какая-то неприятность…

В самом деле – раньше или позже я приду домой?… Разве от этого что-либо изменится? В моей жизни абсолютно ничего. Ровным счётом ничего. И я хотел бы притормозиться, замедлить свои движения, укоротить свой не в меру длинный гусаковский шаг – но стоит моим мыслям только отвлечься от этого волевого усилия, перекинуться к вопросу: » Что наша жизнь? Для чего я живу?» — как моё тело моментально наклоняется вперёд, темп шагов возрастает, и я вновь несусь – аллюром…

Хотя можно было и не спешить. Эта бешенная скачка выматывает до конца. Дальше некуда.

Я думаю, что это происходит от того, что я не люблю быть на людях. Я всегда неплохо отвечал с места. Но – если вызывали к доске, я терялся и забывал всё, что было выучено…, и в дневнике двойки соседствовали с пятёрками по одному и тому же предмету.

Я с младенчества возлюбил одиночество. Вы скажете, что я = мизантроп. Нет! Это не совсем так. Я люблю людей, но… Я даже не могу толком объяснить эту сложную и противоречивую эмоцию, которая овладевает мною помимо моей воли…

Знаете — что я вам скажу: просто вечером, после работы, на улицах нашего захолустья неизвестно откуда берётся ужасно много людей…

И откуда они только берутся. Городок-то наш небольшой… А тут как на первомайской демонстрации. С той только разницей, что там все объединены вдохновляющим порывом -«Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» – безудержной тягой к спиртному, а здесь такое впечатление, что только мешают друг другу. Озлобленные и усталые, они разбегаются со своих рабочих мест как тараканы от щелчка внезапно включенного выключателя.

— Ведь тот, кто там остаётся, — дурачок. Да, да, самый натуральный дурачок! – звучит голос за кадром. Вы не удивляйтесь – я часто слышу этот голос.

Все тикают по домам со страшной силой, предварительно забегая в торговые точки. Час пик. В картах пиковая дама приносит несчастье, в магазинах – очереди. В воздухе висит топот, шум от шарканья тараканьих лапок, обрывки разговоров мешаются с нецензурными восклицаниями. И я уверен: не будь столько людей — я бы шел тихо и медленно, неторопливым шагом, и смотрел не себе под ноги, а по сторонам, наслаждаясь природой в окне.

Такое ощущение будто я прохожу сквозь строй.

Это происходит не потому, что я ненавижу людей. В принципе я отношусь к ним индифферентно. Просто я так устроен, что не нуждаюсь в них. Хорошие они или плохие – это мне как=то безразлично. Может быть я застенчив? Но по=моему, стеснение — это черта не моего характера. Та в чем же тогда дело? Почему я чуть ли не бегу домой?

И каждый день повторяется эта пытка! каждый день за исключением субботы и воскресенья я прохожу сквозь строй…

Только вместо шпицрутенов – взгляды.

Глава третья. Му-му-приятный сюрприз: Давай! Давай!! Давай!!!

…они мне надоели!

Перебежав улицу под самым носом у автомобилей, — на красный свет, и смешавшись с потоком людей, — вдруг кто=то хватает меня за локоть. Это неприятно. Хорошо, что не за шиворот. Но всё равно это очень и очень неприятно. Ещё немножко – руки за спину! И наручники соединят мои запястья чуть повыше моих ягодиц…

Я останавливаюсь, оглядываюсь, — лицо мне незнакомо. По вместо того, чтобы послать его в соответствии с нашими прирождёнными революционными, боевыми и трудовыми традициями куда подальше, я разыгрываю на своем лице приятное изумление. А на душе от одного вида этого приятного сияющего самодовольного пышущего здоровьем у меня начинают скрести кошки. У этих кошек такие мягкие лапки, кто бы мог подумать, что внутри спрятаны такие острые шипы… И вот уже мои нервы начинают слегка кровоточить.

— А здоров! — Здоров! – привет! – Привет! — Ну как дела? — Ничего, помаленьку — Жена, детишки… — Тоже. — Тоже. — Ты где? — Всё там же. — Да там. — Работаешь? — Работаю. – Всё в норме? — Порядок! — Ну ладно давай! — давай! — Ну ты того заглядывай! — Хорошо постараюсь! — Не забывай — Ну как можно! — Ну ладно! — Давай! — Пока! – Не пропадай!

И вот на прощание мы жмем друг другу у руки с такой горячей радостью, словно два влюбленных. Два влюбленных? Нет, два ошпаренных кипятком любовной страсти идиота.

На самом деле Я не знаю, кто это был и почему? И не пытаюсь даже вспомнить. Может быть одноклассник. Мне абсолютно безразлично. Кто бы он ни был — мне все равно. Просто так нужно и незачем это нарушать. Так принято. Федя, надо улыбаться, улыбайся, хоть на душе у тебя скребут кошки. Серые, полосатые, Морские свинки, какие еще . — их много этих кошек!

\

Традиция! Раз и навсегда установившийся миропорядок. Так живут все. Не выделяться! Будь как все! Не высовывайся, хорёк! — и хорошо всё будет тебе. Всё будет хорошо.

Но послушай, ведь эти случайные встречи, они выбивают меня из колеи — не знаешь, о чем думать! Каждая встреча как поединок, после которого душа как раненая шпагой, начинает истекать досадой и раздражением… Умом=то я немного понимаю, что это всё случайные встречи, от которых по большому счёт ничего не зависит. Случайность и пустота, но сердце начинает ныть. И не знаю, отчего.

Зачем он остановил меня! Зачем он расстроил и так уже дальше некуда расстроенную одинокую душу? Зачем прошелся молотком равнодушия по нежным клавишам моего духовного фортепиано, настроенного по камертону Вечности и человечности? и звуки моих мыслей и слов заметались бешено и дико, как звери в клетке зоопарка перед раздачей костей. Разве и так мало лжи на свете, чтобы добавить еще одну каплю словесного яда и в так уже донельзя переполненную чашу социалистического образа жизни, навсегда скреплённого могучим Варшавским договором?

Я не испытываю ни малейшей радости, но вынужден изображать ее. И не потому, что я двуличный по натуре лицемер. Просто так нужно. И я как актер, играющий странную роль без слов с кляпом во рту в пьесе, сюжета которой я не знаю. Но мне трудно притворяться, с каждым годом становится всё трудней и трудней… И уже не только актёры, мои коллеги по несчастью, но и зрители в полутьме замечают, что мои пантомима и мимика не соответствует диалогу со временем и развитию победоносного сюжета…

Последнее слово за Ним, режиссёром, но Он медлит… почему-то медлит, скотина!

Темный и печальный я спешу себе домой. И упорно и упрямо смотрю себе под ноги, чтобы не поскользнуться и не упасть. Не упасть лицом в грязь.

Х* Х* Х*

В коридоре застучала поступь Командора из оперы «Каменный Гость»… Дверь распахнулся и в кабинет влетел Дубовый с вращающимися в разные стороны глазами… Увидев, что кроме Шушуна нет, он резко осведомился:

— А где эта?…

И несколькими взмахами рук изобразил волнистое движение красного флага на башнях и на ветру…

Потом посмотрев на второй пустой стул:

= А где этот?..

И он изобразил взмахами рук как будто на шее у него висел барабан, и он колотит палочками по туго натянутой коже…

Шушун продолжал сидеть; если бы он приподнялся, то тоненькая тетрадка в клеточку просто вывалилась под ноги Дубового… и если бы такое произошло, то сам Шушун вывалился из редакции ещё быстрее чем тетрадка под мятые сандалии главного редактора…

— Корреспонденция из ПМК -166, Александр Григорьевич, — как можно бодрее ответствовал корреспондент. – Тема — «Четыре дня – объектам соцкультбыта»…

— Да я не об этом! Где эти? – прервал его редактор и изобразил двумя сжатыми вместе пальцами правой руки – указательным и большим – то придвигая, то отодвигая их ото рта – курильщиков…

И тут Шушун здорово смалодушничал: он втянул голову в плечи и пожал плечами:

— Не знаю… — пролепетал.

— Лена!! – как ужаленный заорал Дубовый – А почему…

Из кабинета он исчез ещё быстрее, чем появился…

Х* Х* Х*

Глава четвёртая. Облом Обломова или Сюрпризы душевного Стриптизма. 

И вот еще несколько мгновении, и я слегка запыхавшись поднимаюсь по лестнице на свой этаж. Открыв дверь, в полутемной прихожей с устоявшимся специфическим запахом старья, гнилья и ржавчины, я — наконец=то! — испытываю подобие радости. Моя квартира – это моя крепость, построенной на речном песке у берега реки Времени… Седой Харон, неспешно плывущий ко мне, уже виден в предвечернем тумане… Здесь я как дома. Сзади за моей спиной гулко защелкивается автоматический замок, хлестко пронзив тишину подъезда наподобие выстрела из стартового пистолета.

Я закрываю глаза и стою обессилевший. О, как я устал! Руки висят как обрезанные плети. В моих ветвях нет щебечущих птичек. В моём лесу темно и сыро. Где-то неподалеку бродит серый волк, он никак не может найти дорогу ко мне. Пока! Но я уже чувствую, что из этой мрачной тишины что-то ползет ко мне, склизкое, обволакивающее — и где мои лук и стрелы?! – я натягиваю в мечтах тетиву и…

Итак, ещё один выстрел. Финита ля комедия. Таким манером я окончательно убиваю день, он остался трупом бездыханным лежать позади меня. Он прожит навсегда, и его не вернешь обратно. Он проклят как неудачник. За целые сутки я не начертил ни одной своей гениальной строчки. Он больше никогда не повторится. И мое подобие моей радости исчезает. Вот так она мимолетна. Она промелькнула как тень от гонимого облаком ветра, т.е. ветром облака. Я расстреливаю недели, я убиваю месяца, я уничтожаю годы, — в общем, занимаюсь тотальным геноцидом своего времени.

Впрочем, не всё ли равно?! к, ~ ^,-^^аюсь к ней. Она всегда ко мной.

Руки, ноги и тело мое действуют мною посредством целого цикла автоматических движении, они поддерживают во мне некое подобие жизни. Они реализуют биологические процессы. Они снимают с меня шляпу, потом пальто на крючок вешалки, они раздевают и разувают меня в углу и затем ведут на кухню. Нет, сначала в холодильник. Потом к газовой плите. Там они начинают готовить ужин. Но мысли мои в это время заняты не пожрать, а совсем другим – возвышенным и духовным.

«Жизнь наша не очень богата радостями, скорее наоборот, Олечка!» — мысленно произношу я, и печаль моя еще больше углубляется от того, что Она, вероятно, никогда не услышит этих таких мудрых и ответственных слов, проникновенно адресованных Ей, только ЕЙ.

Кроме того, я не знаю даже как её зовут. Её июнем может быть и Париса, и Валентина, и даже — чем черт не шутит, когда Бога нет! — Даздраперма

— Да здравствует Первое мая!

Моя мысль раскручивается как рулетка в казино и – останавливается на красном с чёрным вперемешку. Но поверьте мне, что мне абсолютно все равно как ее зовут. Это имеет столь маленькое значение для меня! Потому что мне хочется, чтобы её звали олечка.

И для меня она, может быть, навсегда останется Олечкой. Разве это что=нибудь изменит? Пройдут года. Разве знание Её имени что=нибудь изменит? Пройдут десятилетия. Опавшие листья не станут зелеными, может быть потому, что они желтые; волк не превратится в ягнёнка; и я не стану снова молодым; мы можем многое вычеркнуть из учебника истории КПСС и даже написать его заново, но никогда не сможем изменить нашу жизнь к лучшему.

Рожденный пить, льёбить но может.

Итак, её имя не играет для меня никакой роли. Может быть…

О!

…почему мне хочется, чтобы Её звали Ольга. Я очень долго размышлял над этим вечным вопросом. И пришёл к окончательно триумфальному выводу: потому что Ольга и Осень начинаются с одной и той же буквы.

И для меня она, быть может, навсегда останется олечкой.

тг .

Собираю листья — пожелтевшие, перекрученные, уже слегка начавшие гнить. Все карманы давно уже защиты ими. В растерянности я оглядываешься вокруг себя; я ищу глазами какую-ни- будь емкость, которую можно было бы заполнить этим драгоценнейшим мусором. Её Величество Красота никак не желается умещаться у меня в карманах.

— Это еще что такое? – разумеется, меня отругала мама.

Потом отругала бабушка. Оказалось, что прекрасное бесполезно, оказалось, что красота — это прихоть богатых и сытых. Медленно забирало меня в свои руки чувство утраты. Всякая красота — это мусор. Но чувство утраты у меня рождались больше от того, что я вспомнил про один лист. Это был роскошный лист, который лежал рядом со сточной канавой. Из подземного отверстия белесой струёй фонтанировал вонючий пар. Он растворялся в воздухе для того, чтобы отравить окружающую атмосферу миазмами. Зловонные канализационные воды, — они несут с собой отбросы, кал и иные нечистоты нашего маленького городка. Может быть, поэтому я не взял его с собой. Он был такой большой и такой красивый как шшмжбх или как виолончель. Его края напоминали фиорды, а сам он географическую карту, где желтые пятна гор чередовались с зелёными — низменностей*

Мысль о этом листе была настолько терзающей мою нежную душу слабого (меланхолического) типа центральной нервной системы, что я не спал всю ночь, мне снился лист виолончельный: то я гнался за ним, уносимым безжалостным ветром в туманную даль, то он пикировал на меня с высоты облачной и солнечный луч слепил мой левый глаз, а я уворачивался от его нападения, — и проснувшись, на следующее утро я пошел специально за ним назад.

Увы! Вони там былое еще больше чем вчера, а листа виолончельного на месте не оказалось. Вероятнее всего он был унесен ветром. А, может быть, ночью случился всемирно-исторический катаклизм, типа Великой Октябрьской социалистической революции: канава переполнилась жидкими фекалиями и захватили лист, и понесла своим течением»

Какая жаль!

А он мог быть и шапочкой, и зонтиком, и красной нитью жизни чёрной, и кистью с тремя всего пальцами и худеньким=прехуденьким запястьем=черенком. Но кто знает сколько у жизни пальцев? — ведь для того, чтобы поковыряться в носу достаточно всего лишь одного. Указательного.

Мне до сих пор жалко.

Куда он мог запропаститься? Неужели в этом мире есть еще один человек, — собиратель падших листьев? Кто он – друг или враг?

С каждым опавшим листом я что=то теряю. Может быть, навсегда.

Это не первая моя любовь. И, вероятно, поэтому я отношусь к ней столь философически. Внешне я очень спокоен, и даже более того — равнодушен, окружающие считают меня за тупорылого флегматика, но я=то знаю, что я всего=навсего – острочувствующий меланхолик.

Глава пятая. Итак, её зовут олечка.

Итак, ее зовут Олечка.

Я не отметил ни день, ни час, ни миг, в который я осознал свою любовь, потому что не заметил этого переворачивающего всю жизнь события. Подобно тому как тихая охота происходит без выстрелов, так и опознавательные знаки бесшумной страсти были стёрты и неярко выражены, а габаритные огни потушены. И надо быть хорошей ищейкой, чтобы обнаружить в самом себе предвестие только-только зарождающегося чувства — любви. Но я=то человек опытный. Мне 40 лет. И, по-моему, когда приходит незабываемое ощущение — это бесполезное дело — засекать время на часах марки «Победа». Поверьте моим залысинам!

Любовь — это не прилёт грачей; любовь это скорее всего весна, которая приходят и уходит постепенно, в споре с зимой она уступает лету. Здесь всё так как-то как не у обезьян: то бывают оттепели и снегопады, то потоки слез и радость случайного солнечного взгляда. Как воздух с каждым днем становится теплей, так с каждым днем крепнет во мне зарождающееся чувство.

Я чувствую, ЭТО пускает во мне корни; своими лианами оно проникает во все поры и отверстия моей нежной души. Теперь даже пусть срубят ствол, — они останутся во мне. —

Олечка раскроет глаза жху — ах! у ней такие длинные и пушистые ресницы! — и скажет: \

— Ну и что?!

Напомню, что допрежь мои мысли вертелись о том, что я — некрасивый, что моя морда несимпатична и очень мало напоминает рожу Штирлица, а без такого сходства – ну кому я понравлюсь в нашем социалистическом обществе?… вдобавок, у меня воняет изо рта по причине периодически воспаляющегося гнилого зуба. Ну да, любовь – это зубная боль в сердце (Спасибо Гейне за суперточную формулировку). А я боюсь зубных врачей! Один звук бурмашины вырубает меня из жизни, и я улетаю вдаль, потеряв сознание…

— Ах! Разве в этом дело?! — и, ресницы её взлетят к самому поднебесью, а глаза её распахнутся как небеса!

-Да! — соглашусь я, — олечка! Конечно, олечка! Дело не в этом, олечка! Увы и ах! Самое главное — это характер, олечка.

— Но! — скажу я тихо и печально, — Олечка! Дар легер — это такая вещь, которая имеет свойство с годами портиться.

— Возьми, скажу я, нашего ночного сторожа. Все удивляются, как жена его Валя уживается с ним. Ведь он страшенный матерщинник.

Не стесняясь ни женщин, ни детей, — представьте себе! — он напропалую гнет матом налево и направо. А ведь мы можем представить, что в юности дядя Вася имел прекрасный характер и боялся даже сказать слово «черта» только лишь потому, что оно совпадает по звучанию с обозначением нечистого духа. Кто бы мог подумать, что через каких=нибудь два

• /

десятка лет от него услышишь не только чёрта е-пе=ере-сэ-тэ, но и одного, слова без матюка. Правда услышав, как стучит по бетонному мозаичному полу вестибюля Учреждения или по лестнице-чудеснице в столовую, его деревянная деревяшка, заменяющая ему одну ногу, можно попытаться сформулировать причину такого малохольного поведения

Вы думаете, Валя глуха как пень?! Нуда? Шепот на ушко, о том, что в нашем советском буфете выкинули социалистическую рыбу, она услышала с одного конца вестибюля Учреждения на другой. И вот драная половая тряпка и ведро с грязной водой уже два битых часа молча страдают из-за отсутствия хозяйки…И я затыкаю уши, потому что не могу выдержать безмолвного страдальческого вопля оцинкованного ведра и холщовой половой тряпки; о! как они воют дуэтом: «Вернись, Валюнька! Мы тебе всё простим!..»

Любовь как правило не приносит мене особой… удовольствия, тем более, что я имею наклонность к платонической любви. Но это чувство приносит мне тихую печальную радость, которую я начинаю ценить с течением времени всё больше и больше.
Х* Х* Х*

Тут вдохновение покинуло нашего героя, и он, чтобы не тянуть свою Музу за хвост, закрыл эту тетрадку, и открыл другую уже с надписью «РОДОМ ИЗ ГАЗЕТЫ» (Агиографический роман). В ней было написано вот что:

Глава первая. А ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ УСТРОИТЬСЯ В ГАЗЕТУ…

Я никогда, — до этого момента я никогда в жизни не представлял, что для того, чтобы попасть в газету — надо идти на машзавод. Казалось бы, хочешь устроиться в газету — иди к редактору, пиши корреспонденции или передовицы… Или на худой конец читай свои гениальные стихи в отделе писем и контролируй при этом пламенным оком, чтобы сотрудники не затыкали уши…

Ну правда же!

Тем более здание редакции газеты находится практически в центре Дрисни, — в какой-нибудь сотне шагов от горкома партии, а всё строящиеся корпуса машзавода – далеко за городом, почти под горизонтом. А тут на тебе! — общем, в огороде – бузина, а в Киеве – дядька!

Но жизнь снова доказала мне со страшной силой как я оторван от советской действительности реального социализма. Но расскажу всё по порядку.

Нуда, это 84-й…

Как раз к тому моменту времени я заболел смертельной болезнью… Естественно, я никому об этом ничего не сказал, даже родителям… Тем более родителям. Я понимал, что для них это будет страшный удар, я был единственный у них ребёнок, и они во мне души не чаяли, вряд ли они меня переживут…Но иного, чем терпеть боль и молчать о ней стиснув зубы, выхода я не видел. Мне было всего лишь тридцать и за этот короткий промежуток я ничего существенного не смог осуществить: то отдавал долг Родине, то учился в бывшем пединституте в спешном порядке, переделанном в университет… Так = жалкая кучка набросков лежала на моём письменном столике. Так – не пойми что, а после возникновения постоянной боли – и зачем?

Первое чувство: вспышка ненависти ко всему живому – они будут жить, а я завтра=послезавтра умру…

Когда я задумал уйти из Л-ского сельского профессионально-технического училища №48, где я работал преподавателем русского языка и литературы, то остаток своего пути я представлял четко и ясно: становлюсь библиотекарем. Мужчина=библиотекарь в наших краях, конечно, вещь неслыханная и допрежь невиданная; я хорошо понимал это: если получится, буду первым и последним библиотекарем.

За последний год в этом плане мною уже были предприняты многочисленные попытки зондажа и предварительных разговоров.

Прямого отказа я не получил, и это радовало с одной стороны, но, с другой стороны, получилась такая штука, что к моменту осуществления моего ухода, точнее увольнения, — не оказалось постоянного вакантного места; я подозревал, что заведующая ЦБС обманывала меня. Но спорить с ней и уличать во лжи?

Гм, насильно мил не будешь, не так ли!?

Я уведомил её, что буду ждать…

— Ждите! – усмехнулась она углами губок обильно накрашенных смуглой губной помадой.

«Жить мне осталось недолго, — подумал я, — может и не дождусь..»

И тогда я для себя решил: устроиться временно хотя бы где-нибудь: куда угодно и где угодно, — и держать руку на пульсе, и как только освободится место центральной районной, или городской, или хотя бы при том же ДК СКаКа, то сразу же перейти работать библиотекарем. Потому что библиотекарши менялись постоянно. Редко кто оставался работать на мизерную зарплату… И, естественно, девочки, отработав по направлению, уходили: кто на более оплачиваемую работу (секретаршей на элеватор, у меня был зафиксирован такой случай, например!), кто в декрет. Поэтому, когда я получил на руки трудовую, то мне было все равно куда устраиваться.

Там, в ЦБС было ещё одно отличное приличное место – ночным сторожем! Сторожить ночью полные собрания сочинений Маркса, Энгельса, Ленина (в подсобке – зарезервированных Сталина и Хрущева), чтобы никто не украл ихнее гениальное творчество из хулиганских побуждений… Впрочем, хотя как на эту кражу посмотрит Товарищ Опер.. пардон, Товарищ Партия: за кражу подлинников революционной теории можно было и дурку схлопотать… В смысле, психушку…. Но об этом святотатстве потом…

Ну и вот, уволившись, я начал болтаться как цветок в проруби: одну неделю, вторую, третью… Тут не без материнской помощи, подвернулась одна сравнительно новая хорошая знакомая, и как-то вечерком давай рассказывать на нашей кухоньке, как она чудесно устроилась — работает метрологом на машзаводе, а также о том, что это за распрекрасная такая профессия: бить баклуши. Поскольку все это в её рассказе выглядело слишком хорошо, то в него верилось с трудом. Ведь в жизни чудес не бывает, не так ли? Хотя иногда так хочется, чтобы они были…

Однако, честно говоря, из опыта своей тридцатилетней жизни я уже прекрасно знал, что бывают такие, действительно, тихие заводи, гнилые местечки, где работать не приходится, за исключением труда расписаться в ведомости и получить гроши. Правда, последнее слово точно определяет величину заработка, НО если учесть, что они выплачиваются только лишь за явку на рабочее место, то жалковать не приходится.

А вдруг! – подумалось мне.

И вот в понедельник утречком и довольно рано я отправляюсь вместе с ней, чтобы своими глазами увидеть, сколько в её рассказе элементарной мещанской брехни и сколько одухотворяющей коммунистической фантазии.

Надо сразу сказать, что в своих гнусных подозрениях я не ошибся. Вакансии метролога на её предприятии не оказалось, всё остальное было тоже довольно расплывчатым и туманным, а самое главное – совершенно бессмысленным.

— Ничего! – безо всякого стыда за явный обман заявила моя хорошая знакомая. — Мы сейчас пойдем к Асе Андреевне, она знает всё и всех в городе, она знает, где нужны люди…

(Ну, где нужны люди? И самое первое, что приходит в голову… Во-первых, и в самых главных, такие люди как я нужны в тылу! Впрочем, шутки в сторону Я выгляжу тут нешуточным подлецом, эгоистом, отвратительным типом, почти что тунеядцем. Вме­с­то того, чтобы грудью шагать в авангарде прогрессивного человечества и т.п. я наоборот ищу и так далее. В общем, сто процентов – объект сатиры и юмора для тогдашнего Крокодила: скоро он пронзит меня своими вилами к доске с надписью: «Они позорят наш орденоносный коллектив!»)

Во-первых, я подумал, а стоило ли меня водить сюда, чтобы детально объяснять всё и показать, а потом сказать: извините, но на машзаводе вакансий нет и не предвидится, во-вторых, с учетом вышесказанного ясно, что я воспринял очередную заявку моей хорошей знакомой, как продолжение прошлых заявок.

Но поскольку я уже назвался груздем, то пришлось полезать в кузов, и я был вынужденном обмане очень располагает к этому: хоть Ася, хоть Тася, хоть Хренася…

Дальше эти совершенно дурацкие события развиваются примерно так.

Моя хорошая знакомая объясняет своей очень хорошей подруге суть дела вкратце. Объясняет неверно и фальшиво. Но поскольку, во-первых, источником этой неверности частично являюсь я сам, собственной персоной, а во-вторых мне все равно, — то охотно соглашаюсь и поддакиваю. Даже. На языке моей хорошей знакомой моя история начинает выглядеть хотя и жалко, но зато убедительно. Она превращается в типичную для нашего времени историю бедного педагога, которого замучили своей простотой и невинностью современные детишки=акселераты: на лицо ужасные, добрые внутри… Или наоборот. А он большой интеллектуал и даже работает над диссертацией по идеологической литературе. История моя в виде гадкого утёнка трогает и приобретает красоту воспаряющего лебедя, несмотря на обилие неувязок. Впрочем, это и неудивительно: я уже примерно знал, что в нашей жизни красота и логика находятся в обратной пропорциональном равновесии.

— Вы пишите по советской литературе…

— Нуда, — отвечаю, — это скорее всего исходя из опыта социалистического реализма, но там на кафедре у них всё забито… (Ася Андреевна сочувственно кивает головой) поэтому посоветовавшись с Дурягиным, я решил разрабатывать теорию идеологической литературы на примере литературы эпохи Просвещения: это, конечно, в первую очередь Монтескье как провозвестник, это Вольтер, Дидро, Руссо… Но их все знают, поэтому я беру больше с точки зрения культурно-исторической школы, разработанной Пыпиным: это Фонтенель… есть вообще потрясающий автор, малоизвестный: Ретиф аля Бретон: злое действие, подлый герой, демонические страсти, — в общем, плеяда, который использовала литературу в качестве подсобного средства…

— Вы знаете французский? – перебила меня увлёкшегося Ася.

— Со словарём…- вру я и не краснею. Французскую повесть 18-го века я знаю не по подлинникам, а по изданию Художественный Литературы, выпущенному в 1981 году

Я дурею. Это ведь Дрисня. Всё напоминает мне сцену из театра абсурда. Дрисня – это заштатный городишок, в котором максимум 50, пусть даже 60 тысяч жителей, а тут на полном серьёзе звучат какие-то иностранные фамилии, высокие материи…. На окраине Великой Империи Добра и Света. Да кому они здесь нужны эти Фонтенели с маркизами де Садами? Какая к херам идеологическая литература? Они вообще здесь ничего не читают, и библиотекарши заводят липовые формуляры и сами расписываются за других, чтобы выполнить и перевыполнить план…

Что я не знаю?!

Но вернемся к ситуации в машзаводском кабинетике. За его явно дощатыми крашенными стенами что-то грохает, ухает, визжит как резаная электропила… Как раз, начиная с этого момента, получилась очень интересная штука. Меня малость переклинило. Поскольку речь в дороге мимо контейнеров с металлической стружкой и заброшенных расточных станков шла о месте метролога на машиностроительном заводе, а мои новые знакомые, как и подобает подругам, обмениваются взглядами, особыми словами и жестами, то когда я слышу слова: — Хорошо, я позвоню Вере, — я понимаю дело так, что эта Вера сидит на машзаводе, и держит руку на пульсе вакантных мест вышеупомянутого предприятия. Может быть даже кадровичка.

Спрашивать, кто она такая, и чем занимается, в данной ситуации было излишним любопытством. Хватит с меня того, что я был вынужден пройти ещё несколько десятков метров, чтобы познакомиться с человеком, у которого весь город в знакомых и друзьях.

Надо предупредить читателя, что я имею в себе некую авантюристическую жилку. Вместе с тем я не скажу, чтобы моим жизненным принципом был девиз: «Риск — дело благородное!» Однако, не учитывая присущей мне склонности к авантюрам, разобраться в моей судьбе и жизни будет затруднительно.

И вот я ещё в одном маленьком кабинетике. Рядом за стеной что-то опять визжит, трещит и грохает, потом – тишина, потом снова комплекс ухораздирающих звуков повторяется. Честно говоря, ожидал увидеть тип этакой мате­рой спекулянтки, которая держит всё и всех в руках благодаря известному принципу:»Ты — мне я — тебе!» Однако передо мной молодая симпатичная женщина, тонкие линии овала лица которой напоминают красавиц пушкинской эпохи. Честно слово! Я шокирован. На столе раскрыта художественная книга с прекрасными цветными иллюстрациями. Текст её – не кириллический. Сбоку стола по-домашнему уютно пыхтит небольшой кофейничек на электроплитке. Её стройную фигурку выгодно подчеркивает джинсы и двигается она в своём джерси с изяществом балерины Мариинского театра. Н-да, с учетом того, что моя хорошая знакомая шепчет мне на ухо: «Ася — прекрасный человек, она помогает всем! Она — мой самый лучший друг!» в голове начинает рисоваться образ, по крайней мере образ ангела-хранителя. Не хватает нимба и каких-нибудь белоснежных крылышек за спиной и над плечиками, но эти мелочи оставим для опиума народа. Мы знакомимся, невольно расшаркиваясь на манер старинных благородных особ Петра Первого и Екатерины Великой. Впрочем, вся обстановка, построенная на коллективной лжи и взаимном обмане она …

Заметив мой заинтригованный взгляд Чудовища=библиомана на книжку, Красавица поясняет:

— Это Мудельяни! Очень интересная книга… Здесь такие прекрасные иллюстрации…

В ответ я закашливаюсь, не зная что мне делать в первую очередь: или краснеть или хихикать..

— О! Мудельяни! – Мудельяни — это шедеврально! – заходится в тихом восторге моя хорошая знакомая.

Начисто позабыв о своей смертельной боли, я искоса посматриваю то на одну, то на другую с немым вопросом: а знают ли они точное значение этого непечатного корня, единственно напечатанным в советское время который я увидел только в академическом полном собрании сочинений Александра Сергеевича Пушкина:

К кастрату раз пришел скрыпач,

Он был бедняк, а тот богач.

«Смотри, сказал певец <безмудый>,

— Мои алмазы, изумруды

— Я их от скуки разбирал.

А! кстати, брат, — он продолжал,

— Когда тебе бывает скушно,

Ты что творишь, сказать прошу».

В ответ бедняга равнодушно:

— Я? я <муде> себе чешу.

… заботятся обо мне и хотят приткнуть туда, где бы я мог, пока непризнанный и недовольный, получить свободное время с целью создания величественного труда, расширяющего горизонты социалистического реализма, которой осчастливит грядущее на смену нам человечество. Поэтому я стою и помалкиваю, и смотрю только затем, чтобы мои ноги не разошлись развязно в стороны, а держались скромно и с достоинством вместе.

Тем временем Ася уходит звонить, а я стремлюсь поправить положение, насколько это возможно, и убеждаю хорошую мою знакомую, что я-то, вообще, человек практически честный и привык отчасти работать, и что моей заветной мечтой является плюнуть на всё хорошее, пойти и устроиться работать грузчиком. Это предел моих желаний. Я опять вру!? Какой с меня грузчик, если у меня болит вот здесь и вот здесь…

— Фи, грузчиком, — неодобрительно фыркает и хмурит хорошо выщипанные брови моя хорошая знакомая.

— Не, серьезно, когда я года три назад работал у вас грузчиком, то это был наиболее приятный период моей жизни. Я написал три дипломных! Хоть плохоньких, но зато три! Сразу.

А сам осознаю: «Нет, сейчас при таких болях, таскать ящики с болтами, гвоздями и гайками я уже не смогу…»

Вернувшись, Ася разводит руками.

— Веры нет, — говорит она. — они начинают работать с десяти, и она еще не пришла.

Мы продолжаем общий ни к чему не обязывающий разговор о погоде — как вдруг меня спрашивает эта Ася:

— А почему вы — литератор, не идете работать в редакцию нашей газеты, ведь вы умеете писать… Да, умеете?

Это, безусловно, длинная история, и я её расскажу в следующей главе, но вопрос есть вопрос и на него надо выпутываясь отвечать и отвечая выпутываться…

Я объясняю, что я был уже целых два раза у главного редактора «Зари коммунизма», приносил ему два материала про учителя-новатора-механизатора из нашего СПТУ, которые он НЕ напечатал, и что у главного редактора есть мой адрес, и что мне он показался, по меньшей мере человеком взбалмошным и даже диковатым, и что, очевидно, что мы с ним характерами не сойдемся: он – поэт, а я — прозаик.

Грузчиком – лучше всего.

Мне кажется, что я их убедил. Ася уходит, чтобы вернуться буквально че­рез несколько минут. Минуты две-три — не больше.

— Им нужны люди, — сообщает Ася. — У них не хватает трех человек. Так что идите смело.

С этими словами она пишет на листочке бумаги каллиграфическим почерком: Вера Васильевна Крафтман. Тот листочек хранится у меня до сих пор.

«А куда здесь у вас на машзаводе обратиться, — говорю, — чтобы найти эту Веру Васильевну? В какой цех? Вы мне сразу скажите — я машзавод знаю неплохо, я здесь у вас работал грузчиком…»
— Какой машзавод? — у неё, бедняжки, округлились глаза. — Это редакция газеты. Вы же сказали, что там уже были и всё знаете!

Как редакция? — удивляюсь я в свои черед. — Ведь по-моему речь шла всё время о машзаводе..

Тут в разговор решительно вмешивается моя новая хорошая знакомая, она, видите ли, убеждена на все сто, что это будет наилучшее место работы для меня в любом случае.

— Я бы рад, — говорю я, отступая под этим стремительным натиском, но стараясь сохранить лицо, — рад там работать! Это близко мне и знакомо, но я убежден, что ничего не получится. Потому что… ну потому, что редактор меня не примет. Он же меня знает.

— Идите к Вере и ничего не бойтесь, — в один голос хором говорят девочки. «Не бойтесь? Откуда они узнали, что я – трус?!» – удивляюсь в душе.

— Они там его не празднуют, — с какой-то улыбкой добавляет Ася Андреевна. – Это мне Вера Васильевна говорила не раз

Ну что ж делать? Не празднуют, значит, не празднуют. Я поклонился, поблагодарил на прощание за участие в моей не очень удачной судьбе, и пообещал прийти еще раз, с тем, чтобы уже точно устроиться к ним на машзавод. Очень уж сомнительно, чтобы главный редактор принял меня помимо своей воли, даже если его там никто не празднует, однако делать нечего и я двинулся, в обратном направлении. У нас машзавод расположен в одной стороне, а редакция в противоположной. Всю длинную дорогу меня разбирал смех. Все обстоятельства вокруг меня происходили как-то глупо и диковинно. Больше всего, конечно, забавляло то, что… А для то-го, чтобы было понятно, почему мне было так весело и смешно, я расскажу предысторию всего этого в следующей главе.

Habeant fata sua libelli…