ПО СРАВНЕНИЮ С…

ПО СРАВНЕНИЮ С …

I. «В древние времена существовал закон, по которому отцеубийцу, человека поднявшего преступную руку на отца, зашивали в мешок с петухом, обезьяной и змеёй и бросали в море. Смысл этого закона, кажущегося нам таким жестоким, в том, чтобы покарать преступника соседством злобных, вредоносных тварей. Но что такое ярость бессловесных тварей по сравнению с яростью…»

J.Joice «Портрет художника в молодые годы».

  11. Так дальше жить нельзя!

Валентин проснулся как будто его ударило током. Сна как ни бывало. Ни в одном глазу. Затаил дыхание, прислушался сверля взглядом давящую темноту…

Слабо светлело большим прямоугольником окно. «Луны нет, значит никто меня не увидит»- подумал он. Легкий вздох облегчения вылетел из его легких.

Нa дворе приглушенно, но неумолчно трещали цикады «Стрекочут, гады! Когда же они отдыхают?» — и потом резко без перехода: «Интересно, сколько сейчас времени? — подумал Валентин, продолжая лежать. — Часа два или еще только 12 … А не всё ли равно — они днем спят, а ночью стрекочут… Им — в протокол — я время скажу приблизительно …»

Последняя мысль погасила первую и настроила на деловой лад. В полночной ватной и кроватной тишине мысли неслись легко, они складывались и вычитались, обгоняли друг друга — состояние чарующей воздушной легкости постепенно овладевало им.

Из соседней комнаты через пустой дверной проем — двери так и не были навешаны за 3 месяца житья/ стояли в прихожей/ — доносилось тонкое сопение отца. Оно было похоже на журчание струйки, с напором бьющей из треснувшей водопроводной трубы три с четвертью дюйма. Сегодня папаша спал что-то без своего привычного храпа со свистом. Было время, когда Валентин думал, что его раздражает именно это храпение. Он сердясь и негодуя переворачивал отца со спины на другой бок. Потом он понял, что не это… нет, не это совсем …

Из глубины его существа начинает подниматься какая-то волна. Легкое трепетание пробежало по телу. Кровь застучала в висках, дыхание участилось. Он слегка куснул зубами нижнюю губу. Постепенно он переставал отдавать о себе отчет, переливаясь изнутри во внешнюю темноту …

Ощущения его в этот момент были уже таковы, что он так и не понял уже, заскрипела ли под ним кровать или нет, откинул подушку и взял продолговатый серый предмет, лежавший под ней. Опять прислушался, упираясь теплыми ступнями в стылый холодный пол. Всё это наощупь.

Но зато цикады, словно почувствовав значительность мгновения, приумолкли. Наступление минуты всемирно-исторической важности.

Тишина оглушает, и уши начинают звенеть сами..

Убить в драке это и сопляк сможет… ‘Там не успеешь и подумать, как все само собой получится. И оттого, наверное, частое впечатление, особенно у мелких драчунов, особенно в подпитии, когда они пытаются вспомнить, восстановить последовательность действий — что убитый сам наткнулся на нож — сам виноват. Впрочем, в драке некогда запоминать.

А вот резать беззащитного человека вот так: хладнокровно, расчетливо, заранее обдумав и — как наслаждаясь — это уже достойно личности чуть ли не героической. Это дано только сильным натурам, настоящим мужчинам.

— не каждому дано. Нет, не каждому.

Прижав левую руку к местонахождению аппендицита, Валька нажал на роковую кнопку, и в сером предмете легко щелкнуло, маленькой молнией сверкнул лучик стали—В полуночи щелчок сей, был подобен грому небесному в полдень.

— и вот уже смертоубийственный булат блестел холодом и смертью, а Валентин почувствовал себя властелином ситуации.

Кто не испытывал душного прилива силы при ощущении своей вооруженности?! Пусть это будет всего лишь лезвие безопасной бритвы или всего лишь какая-то иголка — всё равно … Уже не животное, на вооружение которого только лишь зубы, ногти да кулаки, нет, уже — человек!

Почуяв что-то неладное, из-за облаков выглянула белесая луна и положила отпечаток крестовин окна на грязный с потеками пол. И какое-то темное пятно. Днем бы эти пятна остались незамеченными. Освещение совершенно не входило в планы Вальки, и оно приостановило смертоубийственное движение; он замер в нелепой позе, как статуя Древнего Рима на Колизеи, чутко прислушиваясь к сопению спящего в соседней комнате человека..

«Откуда здесь такое здоровенное пятно? – удивился он, эта мысль отвлекла его на мгновение, в которое он тотчас вспомнил: так: это же он сам две недели назад выбил ногой из рук отца две бутылки с червивкой, они покатились по деревянному полу через пустой дверной проем, и ударившись о ножки железной кровати неожиданно, с каким-то странным звоном раскололись. Валентин легко свалил уже пьяненького отца ударом кулака в волосатое ухо на пол: «На, мол, папаша получай сыновнюю благодарность!».

Отец долго лежал без движения. Как мертвый. По совершенно неподвижной позе его можно было принять за труп. Но Валька знал, что он притворяется – удар не был столь сильным. Он ждал, что сын подбежит к нему, подбежит и затормошит за плечо: «Папа, ты жив? Папочка!..»

Он лежал с гудящей после удара, но совершенно пустой головой и никак не мог собраться с мыслями. Полный и темный провал. Как для заправского самоубийцы, жизнь полностью потеряла для пятидесятилетнего старика всякий смысл. Наконец, у поверженного отца мелькнула одна последняя мысль: «Такая жизнь мне не нужна. Хватит!».

= Лучше бы ты меня убил, сынок, — прохрипел наконец он минут через десять такой неподвижности, не поднимая головы.

= Зачем? – деспотическим тоном отозвался Стас. – Перди дальше, пока я добрый!

Он сходил за веником на кухню, и стал сметать мокрые бутылочные осколки на фанерку, заменявшую им совок.

= Мучитель, будь ты проклят! – снова захрипел отец. – Убей меня! Убей! Ы-ы-ы …

Пьяное животное поднялось с трудом на четвереньки, лысая голова с кольцом седых грязных волос соединявших уши по затылку моталась как хобот у слона…

Это, конечно же, не был хищник; это было какое=то смешное и нелепое травоядное… Спиртоядное …

Конечно, можно пустить жизнь на самотёк и жить не задумываясь, как живут практически все люди, заполняя пустоту чем угодно, но только не размышлениями о смысле своего существования на этой грёбаной земле.

Много будешь думать, скоро состаришься.

Или еще одно мудрое изречение: много будешь знать долго не протянешь.

Меньше знаешь, крепче спишь, черт побери!

… зажав в кулаке роковую сталь, продолжал слушать ночь. Где-то за линией залаяла собака. Залаяла и захлебнулась затем отдаленно прошел какой-то отдаленный скрип, — худая мальчишеская рука всё крепче сжимала рукоятку ножа, и кровь все более гулко стучала в висках :

Сделав несколько шагов он остановился у дверного проема и прислушался. И вдруг в этой позиции ему опять показалось, что в доме есть еще кто-то третий.

Первая мысль: «В комнате – вор!» Но когда оно появилось у него за спиной и стало пристально наблюдать за ним, у Стаса похолодело внутри. И странная вещь: он сразу же в следующий момент уверился, что это не живой какой-то человек – вор? — забравшийся в комнату? – задумать воровать у них мог только неизлечимо сумасшедший, коллекционирующий какашки – а скорее … ему представилось вроде тумана с глазами.

…конечно, это было невозможно, и, вслушиваясь Валентин понял, что это не человек, а нечто другое, которое присутствовало во всех трех комнатах сразу. Оно беспокойно и бесшумно пошевелилось и посмотрело сразу со всех углов

«Черт, я, наверное, вольтанулся…»- с растерянностью подумал Валентин, и вдруг какая-то неовладеваемая сознанием дрожь пробежала по телу. Рука с ножом обвисла. Он постарался взять себя в руки, и тяжело задышал, несмотря на то, что это сопение выдавало его присутствие с головой.

И по спине у этого парня из неробкого десятка побежали мурашки. Моментально! Он и осознать=то ничего не смог, а они, проклятые, волнующие уже пробежали, и он весь задрожал. Сознание в этом не участвовало, оно лишь покорно регистрировало все эти физиологические моменты.

А внутри холодело всё больше и больше. Надо было бы спросить, кто там? Но язык прилип к гортани. Он медленно, очень медленно поворачивал голову. Смутные очертания темных и серых пятен бродили по серой стене. Днем она была вся белая. Гусиные пупырышки волной пошли по коже его рук и спины, добрались до шеи. И всё- таки он не дал страху парализовать себя полностью и без остатка. Какая—то частица сознания не поддалась глубокому паническому чувству, и он смог превозмочь себя. Но на это понадобилось время.

Поддастся медленно наплывающему паническому ужасу – это конец? Но и не поддаться было невозможно: уж очень сильно ЭТО… и единственное спасение, что ЭТО шло не сплошным потоком, а волнами, дававшими в промежутках возможность не только дрожать, но и собирать остатки разумных мыслей…

Он уже был готов заплакать от собственного бессилия. «Такая жизнь мне не нужна! Вот что дальше…» = наконец, пронеслась первая задушевно-осмысленная мысль, и дрожь пошла на убыль. Он задышал спокойнее.

Пытаясь прийти в себя, он снова, в который раз, с пьянящим сладострастием представил, как выйдет на обочину шоссе и проголосует, и какая-нибудь машина повезет его до Райцентра. Скорее всего это будет бензовоз, или молоковоз. На худой конец грузовик строителей с нефтебазы. Он попросит закурить у шофера и будет пускать дым кольцами искоса поглядывая на водителя, которому и невдомек, что он везет убийцу.

Приглядевшись к нему, закашлявшемуся от дыма, шофер /а они вообще бывалые люди, эти шоферюги!/ издевательски скажет:

— Ай никак табачок крепок?!

— Ничего пойдет…

— Да ты, хлопец, курить не умеешь!

Но всё равно Валентин посмотрит на его с видом превосходства

— Зато умею ставить на куранты!

Как округлятся глаза у шофера, как зашевелятся у него извилины, и как слегка от умственного перегрева отвиснет нижняя челюсть

— Да? Кг-Щх-м!-

Но так и не спросит, что это такое…

Ну а в Райцентре он найдет ментовку и объвит заяву. И как это у них называется — явка с повинной Менты засуетятся, забегают, небось весь Райотдел сбежится посмотреть и перепроводят его вниз. Вертухай толкнет на пороге в спину, и лязгнет засов за занывшим от удара позвоночником.

— За что тебя, братуха? — спросит его какой-нибудь фраерок из шпаны

Он растянется на жестких нарах…

— За мокрый грант, — и сплюнет сквозь зубы.

— Мокруху то ись… Кого решил-то?

— Папаню, своего:

— Рано начал?!

— Вроде вот так …

Дело сделано. А теперь можно и отдохнуть.

…Тут на его разгорячённое лицо пахнуло еще более горячей как из печки волной воздуха. Какой-то совсем непонятный сквозняк прогулялся по всем двум комнатам

Этo неожиданное атмосферное деление заставило его насторожиться. Он внимательно осмотрелся вокруг себя, но ничего подозрительного не заметил. Он подумал, что всего через несколько месяцев ему исполнится 16 лет и все его льготы несовершеннолетнего пойдут коту под хвост. Надо поспешить..

«НАДО!!!»

Правда время шло, а он всё медлил и медлил. «Ну что же ты тянешь резину? – зло сказал он сам себе, — Одно движение и ты будешь свободен. Свободен — навсегда!»

До свободы оставалось несколько шагов к кровати и один взмах с ударом. Вряд ли эта свобода понималась им как свобода от отца, который ничем не стеснял его поведения, не контролировал, не давил – наоборот, он был готов слушать и повиноваться, жалкая дрожащая тварь, спившийся человек…

Скорее всего этим кровавым взмахом покупалось освобождение от навязчивой мысли, неотвязного желания убить отца, а Мысль возникла давно, он растил её и лелеял … Мало-помалу она стала стержнем его личности.

Отец перестал сопеть и издал какую-то … тонкую ноту. Валентиново сердце неприятно екнуло: вдруг проснется?! Больше всего огорчало, что сорвется такое дело и придется, откладывать его по-новой.

Однако вскоре до его ноздрей донесся гнилостный запах, и он понял, что отец просто бзднул, а он в угаре смертоубийственных мыслей сразу этого не понял, не отождествил этот звуковое последствие с его истинной причиной.

«Ишь пьянь несчастная, серет — небось чует СВОЮ кончину». Между тем отец издал еще несколько более плотных звуков, и через несколько секунд смрад ощу­тимо усилился. «А сейчас ты бздеть перестанешь раз — и навсегда»

…словно ужаснувшись его мысли луна спря­талась за облака. Световые пятна на полу исчезли и все две комнаты погрузились в зловещую темноту. Валентин поневоле вынужден был остановиться. Неужели и сегодня опять невезуха будет преследовать его по пятам?.. Он перевел дыхание. Рука с ножом мелко дорожала. В такой темноте он не мог рассмотреть, где у отца находится голова, чтобы одним взмахом отделить её от туловища

… Если отрезать голову, положить её в сумку и вместе с ней явиться в милицию. «Вот это будет прикол!» подумал он. Живое воображение нарисовало мгновенно картину, сцену: Они в красных фуражках с кокардами ему с насмешкой:

— Мальчик, мы тебе не верим

— Вам надо доказательства? Хорошо!

Зудящим звуком он открывает молнию и вываливает им на стол отцовскую голову, как заправский мясник.

— Вы хотели доказательств?! Да, я, я убил своего отца. Почему! Просто так.. Как захотелось… Захотелось и убил. Зарезал как курицу. Суп? Нет, суп варить не стал – ещё не людоед. А правда, что Сталин ел человечье мясо и запивал свежей кровью девственниц?..

Этот торжествующий злобный ужас подвиг Валентина сделать еще несколько кошачьих шагов. Кровать стояла в простенке между двух окон на ней возвышалась какая=то бесформенная груда. У отца была дурацкая привычка, оставшаяся от геологической молодости — укрываться с головой и так спать. И тут Валентин осознал, что не знает в какую сторону отец лег головой, — необходимость совершить мыслительные операции, ощупать что ли…

Мальчишка застыл над кроватью, казалось, отцу оставалось жить на этом свете совсем немного — всего ничего, через несколько минут его сын перережет ему горло. В сознании Чгасаза- звучала какая-то нудная и тяжелая музыка, вроде похоронной, но еще более заунывная и протяжная. Все мысли улетучились. Он медленно занес нож — чтобы вонзить в эту груду тряпья и дурно пахнущего мяса…

Но тут выплыла луна и осветила чудовищную эту картину: искаженное страшным напряжением лицо подростка в дырявой майке и трусах на веревочке, нависшее над полосатым байковым одеялом… И тут вот что поразило Валентина — его отец спал не накрывшись с головой, наоборот— навзничь почти открыто, и луна осветила его лицо, его толстый похожий на картошку нос, лоб его -большой и лысый, как у сократа, морщинился словно он размышлял, губы ехидно змеились в полу-счастливой улыбке, дыхание шло через широко открытый рот. Но такое улыбающееся, блаженное, доброе лицо …

— К смерти готов?

— Клич пионеров — всегда будь готов!

— Ну что же это я? Надо же решаться!— мелькнула мысль, но вид отца словно парали­зовал его ■

Нет никакого сомнения, что появись луна на несколько секунд позже лежать отцу со вспоротым горлом, бежать бы с застывшими рыданиями по степи Валентину, но зарезать вот так видя радостное лицо отца…

Лунный свет такой яркий несколько секунд назад начал бледнеть и гаснуть, по-новой создавая объективные условия для убийства, но в глубине души уже успело что-то перегореть, и Валентин окончательно понял, что сегодня он опять, в который раз ничего не сможет …

Он медленно нажал кнопку, стальное жало, так и не напившееся крови, щелкнуло обратно. Валентин потряс головой, словно это был кошмарный сон, он стряхивал с себя его остатки…

Где=т о поблизости прокукарекал петух «Ладно, ну ладно, — подумал он. — В другой раз. Ладно, папаня, помучаешься еще немножко. Что ж делать, сын у тебя — слабак! И зарезать тебя у него нет — у него сегодня что-то настроения».

Еще год назад ему казалось, что всё установится само собой, без его особой смертоносной помощи и прочего злодейского участия. Ну, например, отца пьяного задавит машина, и он получит раздавленный труп отца в готовом виде для захоронения на кладбище. А то и зарежут в пьяной драке или сгорит от водки – сгорит от неё! Туда ему и дорога! – участь многих и многих алкоголиков. Но время шло…

Петух прокукарекал во второй раз.

Как всегда, во времена бессонницы, его потянуло на улицу. Гаденькое недовольство самим собой стало результатом истёкшего часа. Он натянул спортивные штаны и всунул ноги в кеды, замяв задники. Накинул куртку на плечи, и пошел на двор.

Ряд белесых облаков как комья ваты, висели на ночных небесах. В просветах между ними мерцали звездочки; воздух был чист так, что была видна пыль Млечного пути и отходя от горячки смертоубийства Валентин вдруг ощутил на подбородке какую-то влагу, а во рту солоноватый вкус. Он несколько раз провел рукой по подбородку, стирая, и боль от нижней губы подсказала ему, что он прокусил её… когда вот только успел прикусить — непонятно …

Глава вторая. НА ДАЛЬНЕЙ СТАНЦИИ СОЙДУ, ТРАВА — ПО ПОПУ…

Для Валентины появление из-за угла её дома постороннего мужика было полнейшей неожиданностью, оправившись от которой, она вспыхнула

— Вы что здесь делаете? — готовая в любую минуту дать дёру со двора на улицу…
— Жду вас… = как-то неподобающе обстоятельствам галантно изогнувшись произнёс старик и улыбнулся одними губами в ниточку. Оy как-то чересчур пристально как маньяк всматривался в неё, что было очень и очень неприятно. — Добрый вечер!
— А я вас не жду! — с вызовом ответила девушка и побагровела
— А где Эльвира? — старик не мог поверить своим глазам…
— А зачем она вам?

Старик задумался. «Сказать? — колебался он в себе. — Не сказать?» В ней ничего не было от Эльвиры, и это было странно, очень странно … Ему почему-то всю жизнь казалось, что она будет такой, какой была Эльвира в молодости…

Голову мужчины уже хорошенько посеребрило, лицо обогатилось морщинами, а руки, лежавшие на трости, были покрыты так называемой чечевицей, и всё То вместе взятое выдавало что ему если и не 60, то достаточно далеко за 50…

…Выйдя из электрички на полустанке Тихий Омут старик оглядывался минут так пять и настроение его спортилось; он хронически приуныл — судя по всему это был очень маленький населённый пункт, где все знали всё про всех; а где не знали, там глупо и гнусно фантазировали, но их клеветы и измышления не очень далеко уходили от того, что было на самом деле…

Спросить было не у кого. Здание с надписью «Тихий Омут» в глубине чего-то похожего на сквер, тоже разочаровало его: за зарешечённыv окошком, по-видимому, билетной кассы никого не оказалось. А висевшее над этим окошечком на стене расписание вмещало с десяток строчек, большинство из которых были Тихий Омут — Мудополь и наоборот… С первого взгляда было ясно, что поезда — рабочие

Единственно светлое пятно — здесь было неестественно тепло, даже не верилось, что это конец ноября… ему пришлось довольно долго сидеть на перронной скамеечке. Никого не было. Зато часто рыскали собаки, иногда по одной, иногда — толпой… Мимо прошел один пассажирский и несколько товарняков…

Но первый появившийся искомый дом старику указал моментально — «только вы знаете, Валентина — она щас на работе, если вы хотите её точно встретить — шуруйте в библиотеку, она там у себя сидит допоздна». При слове Валентина в сердце старика произошёл ритмический сбой.. При слове библиотека ему представился читальный зал, посетители, чужие глаза, посторонние уши как локаторы — а ему было нужно наедине…

Зная внутреннее устройство психологии этих поганых советских местечек, старик не стал более ничего спрашивать, чтобы вслед его оплошным словом не родился феёерверк сплетен и небылиц… И молча пошёл в сторону указанного проулка…

…Он вошёл во двор безо всякой опаски, обошёл вокруг и устроился позади уже обветшавшего домика и стал ждать, благо в его тулупчике, в сапогах яловых, ему было и жарковато — его экипировка была непропорциональной для этих мест. И когда в сгущающихся сумерках уже было плоховато видно, но женская фигура резко распахнула калитку и бодрой поступью Командора застучала подошвами по бетонной дорожке…

— А зачем она вам? — повторила свой вопрос девушка человеку, выпятившему грудь.

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Девушка выдержала взгляд…

— Мы одно время очень хорошо знали друг друга, — медленно и как-то печально сказал старик, никак не понимая, почему во внешнем облике дочки Эльвиры ничего нет от её матери… — он по-прежнему сверлил её взглядом.
— К сожалению, я вынуждена вас огорчить — её больше нет… она умерла, — мужественно отчеканила девушка.

Её слова произвели неожиданное действие на старика — трость вывалилась из его рук, а руками он схватился за грудь…Девушка вынуждена была подойти к нему, то, что он так воспринял сообщение, пробудило в её сердце некое подобие жалости. Она подняла его трость с земли…

— Вам плохо?
— Ничего-ничего… уже прошло… Как всё неудачно — теперь это Действительно, был старик, — услышанное
— Мама никогда не говорила про вас… — задумчиво промямлила Валя. — Наверное, это было очень давно.

В её закрытом и тёмном домике на комоде стоит в рамке фотопортрет красивой молодой женщины — той самой, которую он помнил так отчётливо, это было так болезненно, тревожно и невозможно, потому что все эти годы она была жива в душе его, он вставал и ложился спать с её именем, с её образом, с её обликом… а теперь оказалось, что это всего лишь — мечта, фантазия, которая поманила и ушла навеки в землю.

— Могу ли я у вас переночевать? — куда подевалась его горделивая осанка….
— Нет! — как ужаленная отрезала девушка. — после смерти мамы я живу одна. И это будет очень и очень неудобно.
— Я понимаю. А в вашем райцентре я смогу найти квартиру?
— В Дрисне? — свободно… Я могу вам дать денег…- и сразу поправилась: — Немножко.
— Вы богаты?
— Одолжить в смысле… — Валентина снова побагровела, поняв, что в растерянности говорит что-то не то, но в старике её что-то взволновало не очень хорошо… «Зачем я так? — недовольно сама на себя подумала девушка. — Насчёт денег… Он что мне, родня?» Нуда, бойтесь первых движений души, они самые благородные и самые неблагодарные…
— Подождите! — вдруг окликнула она уходящего старика. Он остановился
— — .-.=.-. — подождите! Я вспомнила — там есть очень хорошая женщина… Улица Степных Партизан, 48, там спросите Тамару Львовну. Она — добрая…
— Улица Степных Партизан, сорок восемь… — подавленно повторил старик. Он понимал, что это было неписанным законом советского времени, чтобы люди теряли друг друга мгновенно и навсегда… Но старик не принимал этого беспощадного закона… поэтому он остановился у калитки и оглянулся. Валентина стояла на приступке перед входной дверью своего домика и не открывала её.

«Боится!» — понял старик и невольно ухмыльнулся… «Эх, девочка, знала бы ты…»

— Валя, — сказала он как-то по-детски беззащитно, — вы заедете ко мне туда, мне надо вам кое-что будет рассказать… И…

«Говорите здесь! » — хотела предложить девушка, но промолчала. Ей самой в тот момент это как-то показалось не так, мало того, что выгнала, так ещё…

— Хорошо! — сказала она. — на следующей неделе у нас будет месячная летучка в районке, она будет до двух часов, в три я к вам подойду.
— Спасибо. Я буду ждать, до встречи, Валя.

Старик нажал на калитку, вышел и не затворив её за собой зашагал к станции.

;Глава третья. Осенняя ночь.

После неудавшейся попытки покушения на отцову жизнь Валентин с полчаса ворочался на своем лежаке. Сон упорно не шел к нему ююю По комнатам начали разгуливать сквозняки, на противоположной стене заплясали тени…

Валентин встал, надел калоши … Немного поборовшись с замком вышел во двор, почему-то стараясь не шуметь особо? Хотя ему было всё равно — проснётся отец или нет … В отличие от загазованной отцом комнаты воздух здесь был свеж и чист.

На небе в легком тумане, как в молоке, лежали какие-то блины и среди них торчала полная и круглая луна. Сразу за забором расстилалось кладбище. Сейчас оно было темным и пустым, сливаясь на горизонте со звёздами ночного небом.
Луна вдруг скрылась из виду, блины наехали на неё, и вокруг ощутимо потемнело. Валентин менее всего боялся ночи и темноты, но всё же на всякий случай оглянулся: не пошло ли ЭТО вслед за ним? В темноте несколько развиднелось. Он несколько раз споткнулся о какие-то камни, которых здесь во дворе — он помнил точно—не могло быть. Но если споткнулся, значит, наверное, уже появились—кто-то накидал …

Объективно оценивая себя, он был здесь -= чужак. Он не стал здесь на полустанке своим. Впрочем, он и не стремился никогда стать своим, влиться в сплоченные ряды полустаночного сообщества.

И вполне возможно эти камни подкинули ему специально, чтобы он сломал ноги …

C кладбища дул несильный, но настойчивый ветерок. Валентин был раздосадован. Его гордость, которой судя по всему у него было в преизбытке, не позволяла ему так быстро отказаться о смертоубийственного плана. «Похоже, что я—слабак и трус?!» — сделал он горький вывод. Тем более что он был выношен всей … — … — страдальческой жизнью его.

Закусив губу, Валентин смотрел вдаль, именно смотрел, потому что ничего не рассматривал там. Ибо ничего не видел. Неприятные мысли как-то сами собой всплывали в его сознании: он то чувствовал как бы небольшую радость за то, что всё-таки сохранился этот старый пердун, то горечь, что обнаружил всё же такую слабину, то какую-то пустоту …

Память услужливо увлекла его вглубь воспоминаний. Его мать и сейчас была в городе — … —

— … — … Но вскоре в его ушах зазвучали окрики и пожар пощечин, которых она холерического темперамента немало выдала ему за какую-то ерунду, которую он и забыл … Он никогда так и не понял и попытки не предпринял понять, за что же его ругали, били и наказывали.

Ремень был узкий, черный и тонкий. Он всегда казался ему змеей. А еще он был длинный. Удар его обжигал не только кожу и мясо, но и всё внутри и никогда его не погасить водой слёз из глаз и носа …

…Рядом с ним вдруг что-то явственно зашуршало сухим треском, и он инстинктивно вздрогнул. Сердце моментально забилось учащенно. Он нервно оглянулся по сторонам. Сухая старая трава издали были похожа на холмик. Сейчас она явственно шевелилась. Она как-то ассоциировалась с узким черным ремнем от материнской юбки, и он подумал: «Змея!». Он глянул на свои босые ноги в калошах: ничего, вроде не должна прокусить!!»- мелькнула мыслишка.

Тяжелая полуголодная жизнь, беспробудные запои … Отец не бил, зато он пил.

И пил по-черному.

Он был мягкий, добрый, жалостливый, любил услужить даже незнакомым людям. Таракана убить не мог. Всегда промахивался. Не хотел в чужих глазах выглядеть немужественным. Но и таракана убить боялся. Поэтому промахивался.

Шорох и шелест послышался за его спиной. Валентин не поворачиваясь, оглянулся через плечо, и обнаружил какой-то силуэт, похожий и на дерево тоже — небольшое такое деревцо, зашумевшее остатком своих листьев что ли — »тополёк в красной косынке»

Его рука в кармане штанов сжалась и большой палец лег на кнопку ножа. Шершавая рукоятка вновь придала ему уверенность … Легкий испуг моментально улетучился …

— Эй ты! Чего надо? — вполголоса угрожающе спросил он.— Выходи …

Он хотел добавить: «Выходи, подлый трус!» – но решил до поры до времени не накалять обстановку

Он всё еще не был уверен, что этот силуэт принадлежит человеку. Там как раз был такой промежуток между сараем и кустами, что он легко мог ошибиться.

«Наверное, обознался … Тень какая-то … » — подумал Валентин.

Но готовый бежать, он сделал несколько крадущихся шагов, под ногами захрустела всякая дребедень.

И вдруг как-то сразу он увидел: в тени стояла бледная девушка с распущенными волосами. Он приблизился: на её лице выделялись глаза, блестевшие каким-то фосфорическим блеском

— Охота шляться в такую темень, — буркнул Стас

— Но вы тоже, — кажется, не спите, — ангельским голоском извинительными нотками пробормотала невесть откуда взявшаяся девица.

— Я-то вышел посрать, в смысле по большой нужде, — деловито проинформировал Валентин. — А вы чего?

И он смачно сплюнул себе под ноги. Он хотел сказать «ты», но непонятно почему вырвалось именно «вы». Его глаза с любопытством обшаривали незнакомку. Насколько дозволяла Луна своим светом разглядеть, лицо у неё бывало чересчур белое, а брови очень черные и длинные в ширину почти до висков. Оно было излишне скуластым. Очень большое сходство с китайкой или другой какой азиаткой.

Хи-Хи-Хи-Хи-и—захихикала она так, как будто её защекотали в одном месте под юбкой … — Но у нас тоже могут быть … — окончание фразы он не расслышал? Но переспрашивать из гордости не стал

Она была мягка и податлива, но что-то настораживало Валентина, он даже подумал, что она готова отдаться. Это соображение его и возбудило, и напрягло …

Стасу показалось, что она смутилась.

— Я-то у себя во дворе, а вы непонятно где шляетесь, — не желал уступать Валентин.

— Фи! «шляетесь»!? Какое некультурное слово! Вы где воспитывались? На скотном двору…

— Зато из вас культура прямо прёт!

— А что — не чувствуется? Я вся цвету и пахну!

Валентин жадно втянул воздух разбухшими ноздрями.

— Не-а, не чувствую … Скорее дерьмом воняет ю… и еще какой-то гнилью … Или плесенью … В общем, какой-то дохлятиной …

— У-у-ужас! Просто дикий ужас! — воскликнула девица. Как показалось Стасу притворно. Затем как бы в сторону она пробормотала: — какой невоспитанный молодой человек

— Я вообще-то не молодой человек

— А кто же вы? старый?

— Нет, я просто — парень … Парень и всё тут.

Всё это время она улыбалась как фарфоровая статуэтка, улыбка на лице которой была просто нарисована.

— Парень, а как вас на самом деле зовут?

— Так что же … — э—э ю… вы здесь делаете? — не сдавался Валентин, но ему почему-то никак не удавалось перескочить с ней на «ты»; язык ему не подчинялся ….

-Решила полюбоваться природой, в моей низкой комнатушке очень душно и — чудесная осенняя ночь, не правда ли? Замечательная луна!

— Чи-и-иво?

— Луна, луна … она никогда не стареет … она пленительна, как и сто лет назад! — вздохнула девушка.

Но тут позади них в глубине двора скрипнула дверь. На порог дома выполз отец, белея голыми ляжками. Он почему-то был без трусов, и только лишь подол длинной серой (бывшей белой) майки прикрывал его стыд.

— Сынок/… — как-то с надрывом прохрипел отец. Видно было что он несколько не в себе.

Валентин молчал. Отец как всегда появился некстати. Ему показалась, что и Незнакомка тоже затаила дыхание.

Разговор с отцом не входил в сиюминутные планы. Отец не далее как вчера подбивал клинья, пускал пробные шары насчет его женитьбы. И если он увидите его с девкой, то потом от него долго не отцепится … он хотел полностью контролировать этот процесс—процесс женитьбы Валентина

— Пошли! — резко шепнул он ей и схватил за локоток своими крепкими пальцами. Было такое ощущение, что схватил кусок льда.

— Куда? — её локоть податливо лёг в его ладонь, но не растаял

— Ты замерзла. Тебе холодно? — шепнул он, воспользовавшись случаем, чтобы перейти на «ты»

— Сынок! Гадёныш, где же ты?..— хриплый с трагическим надрывом голос догнал их ускоренный шаг

Валентин вздрогнул. Выпрямился и сжал локоть девушки так, что она вскрикнула «ой!»

— Я—не гадёныш! — обернувшись, крикнул он злобно.— Я — гад! Я самый настоящий гад!

— Давай к тебе. Где ты живёшь?

— Отпусти! Мне больно! — она попыталась высвободить свой локоть из его лап.

Вдруг в сером ночном сумраке на далеком горизонте появились огоньки. Один самый крупный стоял на месте другие какой-то россыпью заскользили вокруг него. Погруженный в свои мысли Валентин заметил эти огоньки, но не придал им особого значения.

Совсем иначе отнеслась к ним незнакомка:

— Видишь, это души! Души умерших …

Валентин ещё раз внимательно всмотрелся в ночную мглу. Некоторое время они молчали. Издали донесся легкий непонятный грохот или может треск…

— В полночь они выходят на свободу из своих могил …

— Ты это серьезно? — Валентин снова испытующе посмотрел на неё. Белое кукольное личико очередной раз поразило его какой-то кукольной бесстрастностью

— Буду я тебя обманывать?

— Нет, ну почему … В жизни всякое бывает … Только тут чего-то непонятно … Даай, я тебя согрею, ты прямо закоченела! — с этими словами он взял её руки и стал горячо дышать на ладошки и пальчики …

— Ты в самом деле хочешь меня отогреть!

— Это почему же еще?

Не ответив, она резко выдернула свои кисти из его рук. И повернувшись спиной заскользила прочь. Впрочем. Она не торопилась и Валентин легко догнал её.

— ну ладно, ладно. Давай посмотрим на твои мертвые души. Мы в школе проходили их … Я думал что они только там и бывают … Там такой помещик был Дубинноголовый … Они все там эксплуататоры рабочего класса, а один — с дубиной вместо головы… Это образ такой, чтобы легче из крестьян было деньги дубасить ..

Они действительно, двигались в сторону непонятных огоньков. Самый большой из них стал еще больше, и от него пошел какой-то невнятный лучик, а сопровождавшие его светлячки упорно преобразовывались в светящиеся квадратики? Расположенные очень неравномерно. Грохот усиливался и приобретал какую-то ритмичность, впрочем далекую от музыкальной …

— Вот видишь! — он развернул её в сторону процессии светящихся тел.—это не твои мертвые души? А — поезд, в натуре, всего лишь поезд

— Нет, это мертвые души!

— Однако ты упрямая?! Это ночной поезд! Где ты видишь мертвые души?

— Это полночный поезд

— Какой хрен разница: ночной … полночный …

Это было феерической зрелище. Поезд несся мимо них словно не по рельсам а по небу, окутанный странной дымкой, и в квадратах нельзя было ничего различить …

— о! они уже никогда не вернутся домой, — с глубокой грустью пробормотала девушка

— Это еще почему!

— Да. Я — сумасшедшая. Ничего не было. Это моя фантазия! Это всё моя фантазия ю…

 

Продолжение следует